Игорь Малышев
"Лис"
Лис любил лежать в высоких сводчатых окнах под куполом старой церкви.
Он лежал на спине, задрав ноги на раму, и глядел в небо. Лису нравилось,
когда полная луна освещала все вокруг и от деревьев на кладбище внизу
ложились длинные черные тени. Кладбище было очень старое и запущенное. Оно
заросло древними вязами и кленами, под кряжистыми ногами которых путались
молодые побеги, не выраставшие высокими из-за нехватки солнечного света.
Странное дело, на кладбище до сих пор сохранились дорожки, хотя к этим
могилам уже лет тридцать никто не ходит. Молодняк не решался расти на этих
тропинках и просто обступал их плотной стеной. Лис иногда бродил по
кладбищу, разыскивая старые надгробные камни. Найдя такой, он постукивал по
нему костяшками пальцев, а затем прикладывал к его холодной мшистой
поверхности свое заостренное ухо. Иногда останки отзывались слабым
ворчанием, и Лис, обежав несколько раз в восторге вокруг еле видной могилы,
стучал снова, требуя выйти наружу. Однако все те, кого здесь когда-то
похоронили, были уже слишком слабыми, чтобы выйти, и лишь немощно шевелились
под землей. Понаблюдав за вздрагивающей землей и поскулив тихонечко от
удовольствия, Лис убегал, а могила еще долго бугрилась и ворочалась.
В ветвях деревьев гнездились грачи и галки, которые всю ночь спросонья
переступали на месте и дремотно каркали. От нечего делать Лис любил
подкрасться к ним, спящим, и во всю мочь заржать молодым жеребцом. Птицы,
насмерть перепуганные, срывались вверх, а виновник переполоха носился с
ветки на ветку и хохотал.
В лунном свете небо становилось прозрачным и бездонным. Лишь несколько
самых ярких звезд светились, изо всех сил стараясь не затеряться в блеске
королевы - Луны. А она, круглая, как круг на воде, и большая, как Солнце,
бесшумно шествовала над уснувшим миром - деревнями, оврагами, озерами и
перелесками. Она проходила над табунами лошадей, бродящими в полях, и
коровами в загонах, над погостами и реками, поездами и домиками затерянных
станций. Она шла тихо и незаметно, говоря всем: "Спите, спите. А чтобы вам
лучше спалось, я буду петь колыбельные песни". Она пела их, и они
переливались в воздухе, невесомые и красивые. Но видеть их могли лишь Лис да
коты, бродящие по ночам у своих дворов. Они не спали и стерегли ночь.
Лис опустил ноги с подоконника. Поглядел по сторонам, прислушался.
Где-то недалеко пропел петух. Лис взвизгнул и бросился по отвесной стене
вниз, цепляясь, как паук, за крошечные выступы в кирпичах. Потом
вскарабкался на колокольню, высунулся неведомой кукушкой из круглого окошка
на самом верху и прокукарекал в ответ, все так же егозя и трясясь от
радости.
Петухи по всей деревне стали откликаться. Лис закричал снова, те
опять откликнулись. Так продолжалось некоторое время, пока вся окрестная
птица не втянулась в игру. Тогда Лис издал неожиданно странный петушиный
крик, от которого те попадали с насестов и замолчали на несколько дней.
Хозяйки долго потом удивлялись, почему петухи ходят как побитые, не поют и
не подходят к курам. А Лис опрометью бросился по стене вниз и побежал к
пруду.
В пруду жили русалки. Лунными ночами они выходили на берег и
рассаживались на ветвях старых ив, склонивших над водой седые ветви. Русалки
доставали частые гребни и начинали расчесывать свои длинные зеленые волосы.
Они сидели так подолгу, лишь изредка грустно перекликаясь. Тогда над
гладким, как застывшее серебро, прудом прокатывался заунывный звук, он
отражался от берегов и прибрежных деревьев и долго блуждал над спящей водой,
покрывавшейся сырыми вечерами густым туманом. В тумане звук рассыпался на
осколки, и казалось, будто множество людей заблудились и бродят в белесом
полумраке, промахиваясь друг с другом руками и тоскливо окликая друг друга.
Расчесывая волосы, русалки иногда поднимали их на свет и смотрели сквозь них
на луну. Если волосы бывали хорошо расчесаны, они смеялись, а их смех
разлетался серебряным звоном, дробясь на водяном зеркале.
В ночь на Ивана Купалу они вили венки из белых цветов и водили
хороводы. Лис любил смотреть на них в это время. Он видел их длинные рубахи
до пят, под которыми колыхалось прозрачное белое тело, красивые бледные
лица, которые так редко трогает улыбка, и ему, при всем его беспокойном
характере, становилось грустно. Русалки - вечные невесты, и еще ни одна из
них не дождалась своего жениха.
А в русальную неделю на них как будто что нападало, они становились злы
и веселы. С наступлением темноты они выходили из воды и бегали по лесам и
полям. В это время Лис часто носился с ними рядом, то похрапывая, как конь,
то фыркая собакой. Останавливался, глядел, высунув язык, им вслед, вставал
на четвереньки и бежал снова, мокрый от росы и пьяный от гонки. Русалки,
сделав круг, снова возвращались к пруду, скидывали рубашки и, белея тонкой
кожей, с криками и смехом бросались в воду. Лис, отхлебывая горячим языком
прямо из пруда, влетал за ними. Однажды они схватили его и, прижавшись
холодными упругими телами, потащили под воду.
- Пойдем с нами, женишок. Женись на нас! Или мы не красивы? - прижимались
еще ближе, брали за плечи, целовали в губы, шептали: - Пойдем, слышишь? - А
сами шли все глубже и глубже.
Лис задурачился, закричал:
- Ах вы, водявы, смерти на вас...
Заблажил, хватая ртом воду и захлебываясь. Стал царапать скользкие тела,
сверкая хитрыми глазами, и вдруг впился в губы одной, прижался всем телом,
обнял.
- Ах, - только и сказала та, оттолкнула его, за ней другие.
- Бес, недотыкомка!
Лис залился смехом, в брызгах вырвался на берег, упал на песок, загреб его
пальцами и бросил в русалок.
- Водявы!
Русалки, погрустнев, вышли на берег, надели рубашки и, поправив венки, пошли
водить хороводы по мокрой от тумана траве.
Лис запрыгал радостно, вбежал в середину круга, заверещал, забился.
Русалки затянули песню:
Ой да ходит мой милый
Берегом, берегом.
Да не видит меня
В тереме, тереме.
Кто ж мне косу
Расплетет, расплетет?
Да венок мой
Разовьет, разовьет?
Лис бегал в кругу, брызгал на них росой, но они, не замечая его, продолжали
петь:
Ой, свяжу все тропки
Лентою, лентою.
Привяжу узлом
К своему терему, терему.
Лис пытался перепеть, затягивал:
Ой, бесе, бесе,
Что ж ты не весел... -
потом умолкал и, рванув кругом внутри хоровода, убегал в лес.
Церковь не всегда была пустой. Когда-то давно она была красивой и
светлой, с жестяной крышей и большим железным крестом. В центре креста было
солнце, похожее на ежа. На колокольне висел колокол, и, когда в него
звонили, его могучий голос разлетался на двадцать верст вокруг. Заслышав
его, люди крестились и что-то тихо шептали, а Лис удивленно пожимал плечами,
глядя на них. Ему нравилась церковь, он не боялся ее. Его не пугал ни голос
колокола, ни крест на крыше, хотя вообще-то люди думают, что бесы не любят
церквей. Иногда Лис пробирался внутрь во время службы, чтобы посмущать
прихожан. Совал им в карманы конские яблоки, чихал громко, дергал баб за
юбки, подталкивал парней к девкам и сам терся о них. Однажды он рассыпал по
полу нюхательный табак, и обедню не дослужили даже до середины -
разбежались, чихая и растирая красные глаза. А Лис зацепился за какую-то
перекладину наверху и раскачивался там, смеясь и чихая громче всех. Мужики
вышли из церкви, шумно высморкались и, махнув рукой, отправились в кабак.
Бабы повели ребятишек домой, где растопили самовар, а потом сели пить чай с
маленькими кусочками сахара.
По воскресеньям невидимый Лис пробирался на такие чаепития, воровал
сахар, с треском грыз его, сидя в углу. Остатки зажимал в потной ладони и
относил муравьям в лес. Там он наклонялся над муравейником, обнюхивал его,
подрагивая носом, и высыпал сахар, приговаривая:
- А-а, мураши, мураши, футь-футь-футь. Ешьте-ешьте, брюхо тешьте.
Муравьи хватали эти белые глыбы и начинали суматошно носиться с ними по всей
горке, не зная, что делать со свалившимся богатством. Бросались расширять
входы и затаскивать сахар внутрь. Лис, пофыркивая, наблюдал за ними:
- Футь-футь-футь, мураши.
Последние крохи он закидывал в первый попавшийся улей и, погудев туда,
чтобы раздразнить пчел, убегал со всех ног к пруду. За ним летел разъяренный
рой, а он только ухал и хохотал. Пробежав незамеченным через всю деревню, он
бросался в пруд и плыл на глубину, где на дне, в полумраке, отдыхали
русалки. Спящим можно было связать волосы друг с другом, но еще лучше было
наловить мелких рыбешек и запустить их водявам под рубашки. Такой переполох
начинался!
В церкви вел службы поп. Маленький такой, невидный. Было ему лет около
сорока, но до сих пор в нем осталось что-то легкое, беззащитное - то ли в
неловкой фигуре, то ли в открытой тонкой шее, то ли в близоруком прищуре. Он
носил очки, от которых у него к концу службы слезились глаза. Борода его
была небольшой и редковатой. Иные батюшки, глядишь, еще в семинарии с
бородищами до пупа похаживают, а у этого только к сорока годам и отросла.
Здоровьем он был не то чтобы слаб, но очень за него боялся. И когда его
вызывали посреди дождливой ночи в соседнюю деревню причастить умирающего, он
долго укутывал горло шарфом и всегда надевал галоши. Потом раскрывал на
пороге зонт, садился в телегу и говорил мужику, приехавшему за ним: "Ты бы,
братец, как-нибудь побыстрее, что ли, а то..." У него была привычка не
договаривать фразы. Мужик, перекрестившись, встряхивал вожжами, а он читал
про себя молитву на счастливый путь и, вздыхая, устраивался поудобнее на
мокром сене. Еще у него была привычка, идя вдоль стены или забора,
постукивать по ним чем-нибудь, хоть зонтиком, хоть рукой, будто ощупывая
дорогу. Крестьяне подшучивали над ним за глаза: "Аль ослеп у нас батюшка-то?
Как теперь служить будет? Ну да ничего, может, мы когда подскажем, а где,
может, сам придумает".
И голоса у него тоже особого не было, разве иногда только, когда распоется,
лицо раскраснеется, глаза заблестят, тут и голос прорезается, и весь приход
после службы говорит:
- Батюшка-то сегодня ох разошелся. Пел - аж дрожал.
И хотя случалось такое редко, но именно за такие моменты и любил поп свое
дело. После таких служб он весь день ходил веселый и чистый, как первый
снег. Всем улыбался, за грехи на исповеди особо никого не журил и молился
вечером с особыми усердием и любовью.
Поп, тяжело дыша, тащил по ступеням котел с книгами. Этот коридор с
лестницей был проделан в стене церкви и вел на крышу. По нему ходили редко:
незачем, только если крыша прохудится или купол с крестом вычистить надо. В
коридоре кругом были вороха пыли, которые священник задевал широкими
рукавами и подолом рясы. Паутина, толстая от набившегося в нее мелкого сора
и похожая скорее на водоросли, висела на его голове и плечах. Поп покраснел
от натуги, переставляя котел со ступеньки на ступеньку. Он шумно отдувался,
поминутно останавливался, опираясь на свою ношу.
- Тух-тух... Тяжело... Спаси, Господи.
Свечки он с собой не взял - обе руки были заняты, - а потому щурил
близорукие глаза, немного испуганно вглядываясь в темноту, еле разбавленную
редким светом снизу, откуда он пришел. Котел глухо бухал по камням. Звук
отдавался от стен и метался по проходу грузной совой. Человек
останавливался, робко прислушивался и, убедившись, что за ним никто не идет,
шел дальше. Вскоре он забрался на самую крышу, где было совсем темно и душно
от нагретой жести. Поп за что-то запнулся и чуть не упал, грохнув котлом об
пол.
- Разбился? - раздался озабоченный голос из темноты.
- Ох-ох!.. - еле слышно от испуга вымолвил человек.
Неловко зашарил по карманам в поисках спичек.
- Кто здесь? - только потом сообразил спросить.
Спичка зажглась, осветив сидящего в углу под самой крышей Лиса. Как и
человек, он был весь в паутине с пылью, но не был таким испуганным, а,
наоборот, улыбался широко, во весь рот. Человек отшатнулся к стене. Бес
состроил невинную рожицу.
- Ты что, испугался?
Тот молчал, не в силах произнести ни слова.
- Что ж ты молчишь-то, будто утки язык у тебя съели?
Лис подождал немного, но ответа не последовало. Сокрушенно покачал головой:
- Ну, перекрестись, что ли. Может, полегчает.
Спичка догорела. Поп бросил ее на пол, обжегши руку. Боль привела его в
себя. Он последовал совету беса, перекрестился и застыл, прислушиваясь. Лис
тоже замер. В коридоре повисла тишина. Ничего не услышав, поп уже решил, что
отогнал от себя нечисть, и повеселел.
- Помогло? - раздался заботливый шепот "нечисти".
- Ох, - только и смог сказать человек и еще сильнее вжался в стену.
"Это наказание мне за грехи. Знать, Господь испытывает крепость мою в вере.
Позволил дьяволу наслать на меня наваждение. Сейчас страсти начнутся", -
решил. Он зажмурился и стал читать про себя молитву. Время шло, а страсти
все не начинались.
Лис, видевший в темноте, устал от безделья, залез рукой в котел и зашелестел
там книгами. Священник заволновался, открыл глаза, но все равно ничего не
увидел.
- Тебе чего там надо? Не трогай.
Бес что-то невнятно пробубнил в ответ, шурша страницами.
- Положи на место, тебе говорят.
Спички он выронил и беспокоился в темноте беспомощный. Лис бормотал что-то,
вздыхал, наконец положил книги обратно.
- Ничего не понимаю.
- Дураком родился, дураком и помрешь. Прости, Господи, - пробормотал
священник шепотом. То, что ничего страшного не происходило, очень обрадовало
его, даже страх прошел.
Осмелев, он на ощупь взялся за котел и задвинул его в самый дальний и
захламленный угол церковного чердака, где и закидал разной ветошью. От нее
поднялась такая пылища, что и бес, и человек, страшно чихая, вылетели через
небольшой люк на залитую горячим летним солнцем крышу. Под ними,
завороженная зноем, спала деревня. Собаки прятались под чахлыми кустами,
сонно тряся головами, отгоняя назойливых полуденных мух. Коты залегли в
пыльной крапиве. Куры, открыв клюв, как всегда изумленно, оглядывались
вокруг. Жизнь застыла, задавленная жарой, как тяжелым горячим одеялом.
Словно зимой, в лютый мороз, по улицам бродила одна тишина, не нарушаемая
даже ветром. Ничто не шевелилось, казалось, мир напрягся до звона в воздухе,
и, кинь в него пушинку, он разорвется, разлетится сияющими осколками. От
оцинкованной крыши шел нестерпимый блеск. На колокольне застыл черным
вороном колокол, покрытый причудливой вязью литых листочков, веточек и букв.
Человек закрыл лицо руками, ослепленный блеском. Лис, не боящийся яркого
света, прогрохотал босыми ногами до колокольни и обратно. При ходьбе он
смешно подбрасывал ноги, будто танцуя, - листы жести раскалились, как печка.
Поп отнял руки, но смотреть все равно было больно. Огляделся вокруг,
поглядел, задрав голову вверх, на колокол, перекрестился на купол.
- Придут скоро, собьют крест. На Остром Камне уже сбили.
- Кто придет? - спросил приплясывающий бес.
- Да вроде тебя - бесы. - он вздохнул.
- Я б не стал сбивать. Зачем? Мне не мешает, да и птицам сидеть удобно.
На перекладине креста действительно сидели заморенные солнцем галки. Обычно
шумные, сейчас они молчали - то ли от жары, то ли сожалея о скорой потере
удобного насеста.
- У, - пригрозил священник бесу, - на крест люди молятся, а ты про птиц...
- Да что ж, пусть молятся, только птицы все равно сидеть будут. Если б на
нем нельзя было сидеть, они бы не сидели.
- Птица создание глупое и бездуховное, что с нее взять?
Лис засмеялся и снова с грохотом заскакал по крыше.
- На кресте Спаситель наш в муках умер. Вы его замучили - бесы!
- Я никого не мучаю и не убиваю.
- А, врешь! Врешь! Птиц ешь? Рыбу ешь?
- Так я же для жизни ем, чтоб жизнь моя продолжалась, а это не убийство. И
птицы это знают, и рыбы. А эти, твои, для смерти его убили. Только чтоб
убить.
- Понимал бы чего, - фыркнул поп, не зная, что сказать.
Лис пожал плечами:
- Вот объясни мне, отчего вы, люди, тоскуете? Чего вам не хватает?
- Бога забыли, вот и тоскуем.
- А ты чего тоскуешь? Тоже Бога забыл?
- Я об них тоскую, не о себе.
- А если б один был, не тосковал бы?
Человек задумался.
- Не знаю.
Лис засмеялся.
- В лесу никто не тоскует. Ну, если только из ваших, из людей, кто забредет.
У нас все - у себя дома. А вы, в ваших каменных чуланах, как чужие живете.
Отгородились от всего. Только друг на друга и смотрите, а сами...
Бес лукавил, он тоже иногда тосковал. Он не знал, почему он тосковал.
Просто иногда что-то начинало тянуть за душу. Куда ее тянуло, душу эту, он
не знал, но хорошо понял, что любую тоску разгоняет дорога. И когда тоска
наваливалась на него, он уходил бродить, не зная, куда заведут его ноги, где
он заночует и что поест. Тайны леса и простор степей - лучшие лекарства от
дурного настроения. Немного зная людей, Лис видел, что их задавленность куда
страшнее, от нее, бывает, и вешаются, и друг дружку режут. И все это оттого,
что они не понимают, что такое красота, что такое жизнь, что такое мир и как
хорошо в нем жить.
Он снова засмеялся.
- Не обижайся, но вы страшно глупые.
#Человек все-таки обиделся.
- Умник нашелся! Как жить учит, а сам голый ходит и мясо сырое ест.
Бес снова зашелся хохотом.
- Одетые... Мясо варят... - Он присел от веселья на крышу и тут же
подскочил, обжегшись. - Ладно, что уж тут смеяться. А хочешь жить в радости?
Не прятаться по углам? Вот она, жизнь, прямо перед тобой. Смотри, какая
большая!
Лис выпрямился, раскинул руки, будто пытаясь охватить весь мир разом. Он
словно вырос сразу на голову.
- На, бери, все для тебя. Ну? Страшно?
Человек вдруг почувствовал, что действительно испугался. Внутри он
почувствовал пустоту, которую предлагал сейчас заполнить смеющийся бес. Ему
показалось, что именно эта пустота пиявкой тянула из него душу, сосала из
сердца радость. И тогда, чтобы скрыть страх, он закричал:
- Отойди от меня, сатана! Не искушай! - и перекрестил Лиса.
Тот, неожиданно вскрикнув, подскочил вверх и с жалобным стоном упал с крыши
вниз. Не ожидавший такого поп остолбенел на секунду и, придя в себя, снова
истово перекрестился:
- Благодарю тебя, Господи, за спасение от искуса бесовского.
Потом, осторожно цепляясь, подошел к краю и заглянул вниз. Под стеной церкви
густо росли лопухи - сочные, высокие, в рост ребенка. Священник давно просил
церковного сторожа скосить их - "а то за ними скоро и храма видать не
будет", - но тому все было недосуг.
Лиса не было видно, ни один лопух не был примят, даже пыль на темно-зеленых
листьях не сбилась.
- Рассыпался. В прах. Ох, Царица Небесная Матушка.
Он отошел от края, перевел дух, снова заглянул вниз и опять ничего не
увидел.
- Как есть пылью рассеялся. Ох, страсти бесовские...
Ему вдруг стало даже жаль Лиса, но он был очень горд, что победил
дьявольское наваждение. Оглянувшись вокруг, словно ища свидетелей победы, он
довольно улыбнулся и вдруг икнул.
- Что такое?..
Осторожно ступая по темной лестнице, он спустился вниз, икая и
неодобрительно покачивая головой.
- Напасть нечистая.
Выйдя из церкви, он направился к лопухам, куда должен был упасть Лис.
Осторожно заглянул под них и ничего не увидел - растут густо. Оглянулся и
вошел в пыльные заросли, доходившие ему до пояса. Забрел в самую гущу,
раздвинул листья, нагнулся - нет никого. Поднял голову, задумался. Вдруг
опять сильно икнул и почувствовал, как что-то шлепнулось ему на спину. Поп
провел рукой и отцепил репей. Повертел головой, икнул, и еще один репей
прилепился на живот.
- Кто это балует? - тихо, словно боясь насмешек, спросил он и не договорил.
Икота посыпалась горохом, и тут же роем полетели репьи.
Чем больше он икал, тем больше репьев украшало его рясу.
- Вот я тебя, сатанинское отродье! - растерянно пригрозил он пальцем
неизвестно куда. - Выходи, бес!
Вокруг была тишина, прерываемая только его икотой да звуком падающих
непонятно откуда репьев. Поняв, что бороться с этим бесполезно, он выскочил
из зарослей и испуганный бросился в церковь. Если бы прихожане увидели его в
эту минуту, они бы приняли его за лешего: весь в пыли, репьях, борода
всклокочена, волосенки развеваются - ну вылитый лешак.
Как только он скрылся в воротах храма, из лопухов высунулась донельзя
довольная мордочка беса. Он засмеялся вслед убегавшему, выпрямился и,
раскинув руки, упал на спину. Большие листья лопухов закачались над ним
сонно и лениво. Большая серая птица вылетела откуда-то из-под церковной
крыши, тяжело взмахивая крыльями, стала подниматься в небо. Сверху она
видела лежащего Лиса, затихшую деревню, реку и лето от горизонта до
горизонта. Она поднималась все выше и выше, потом повернула к дремучим лесам
на востоке и пропала там в дрожащем сухом воздухе.
Серый, грустный дождь, мелкий, как туман, повис в воздухе. Мир словно
погрузился под воду. Движения людей и зверей стали плавными, как у
осторожных рыб. Дышать стали чуть чаще: не хватало воздуха. На грудь давила
приближающаяся осень. Последние летние дни уходили туманами в лощинах,
стынущими озерами, полными закромами и грустью. Мир уходил под воду все
глубже и глубже.
Отчаянно скрипя несмазанными колесами, в Яблоневое въехала телега с
запряженной в нее вислозадой тряской лошаденкой. В телеге сидел возница -
маленький, сморщенный мужичонка, съежившийся от страха. Время от времени он,
стараясь не остаться незамеченным, поглядывал назад, на своих пассажиров.
Пассажиров возница не интересовал. Их было трое, и самым страшным из них
выглядел человек, одетый, несмотря на жару, в черную кожаную куртку. На ее
боку, как символ страха и власти, висела деревянная кобура, покрытая
многочисленными выщерблинами. Остальные два по виду были простыми рабочими,
каких много в городах. Они смирно курили, держа самокрутки большими,
почерневшими от металла и масла руками.
Подъехав к церкви, они вызвали попа и предъявили ему какой-то документ.
Священник, хоть и ожидавший их приезда со дня на день, как-то сразу сник,
бессильно опустил руки и встал в сторону. Он тоскливо поглядел на церковный
крест, словно вопрошая, за что ему такое несчастье.
Прослышав о приезде городских, к церкви потянулся народ. Один из чужаков тем
временем забрался на купол и принялся сковыривать крест. Промаявшись с час,
он сбросил его вниз. Тот, кувыркаясь в воздухе, упал в траву у церковных
стен. Народ испуганно ахнул и закрестился.
Когда пришел черед колокола, человек в черной куртке обратился к народу:
- Товарищи крестьяне! Сознательные есть? Надо помочь. Мы сами не справимся.
"Сознательными" оказались Колька Росток и еще трое человек из молодежи. К
Ростку подбежал поп:
- Коля, да ты что?
Колька взял длинный кнут, что случайно был у него с собой, и крепко
привязал им попа к колонне храма, чтоб под ногами не путался.
На колокольне поставили наклонные доски, подрезали сыромятные ремни,
которыми колокол был привязан к балкам, и он, соскользнув по ним большой
черной птицей, грохнулся оземь, разбился на куски. Колька спустился с
колокольни, отвязал плачущего попа, хлопнул его по плечу и отправился домой.
Селяне, дождавшись, когда уедут городские, разобрали кусочки колокола, что
были поменьше. Потом, повздыхав, отправились по домам.
Колодец стоял далеко за деревней. Раньше здесь, наверное, был дом, но
сейчас от него и следов не осталось. Все затянулось высокой полевой травой.
Даже дикая крапива и репей, которые так любят развалины, ушли отсюда
бесследно. И на этом месте встала высокая, шелковистая трава, которая так и
ходила под ветром дорогой тканью. Когда она пригибалась, то открывала ворот
колодца с намотанной на него цепью и деревянным ведром на ручке. В ведре
было полно травяной шелухи - семян, лепестков, пыльцы и прочей сухой немощи.
Сруб колодца был приземистый, старенький, из искривленных дубовых бревнышек,
побелевших и потрескавшихся от времени.
Из колодца не пахло ни сыростью, ни холодом. В жаркие летние полдни
воздух в нем прогревался и даже как бы настаивался на запахах полыни,
